Что такое экономический рост и почему случаются кризисы

В статье представлено краткое изложение первой части книги «В погоне за прибылью»

На протяжении всей истории развития цивилизации человек покорял и ставил себе на службу силы природы. Но, как это ни странно, отнюдь не природная, а сотворенная самим человеком стихия по сей день остается ему неподвластной. Я говорю о стихии рынка.

Наша зависимость от капризов этой стихии особенно остро ощущается в периоды экономических кризисов. При этом текущий кризис, начавшийся в 2008 году, в очередной раз заставил экономистов признать, что они не в силах объяснить реальные процессы, происходящие на рынке.

Вот что пишет об этом директор Института нового экономического мышления Оксфордского университета Эрик Беинхокер в своей статье «Redefining capitalism»: «Хотя мы и были правы в своей вере в то, что капитализм на протяжении всей своей истории являлся основным источником роста и процветания, мы были не правы в нашем понимании того, как и почему капитализм работал столь хорошо. Аналогично, наши предки знали, что звезды и планеты двигаются по небосводу, и у них были различные теории, объясняющие эти наблюдения. Но лишь когда модель Коперника заменила Землю Солнцем в центре Солнечной системы, и Ньютон описал свои законы гравитации, люди смогли понять, как и почему звезды и планеты двигаются. Точно так же, традиционные экономические теории, на которые мы полагались в прошлом столетии, ввели нас в заблуждение о механизмах работы капитализма. Лишь заменив старые теории лучшими и более новыми, мы сможем построить более глубокое понимание, необходимое для улучшения нашей капиталистической системы.»

Как бы то ни было, абстрактные теории, рождаемые в академической среде, неизменно терпели неудачу при встрече с экономической реальностью. А потому я предлагаю оторваться от учебников и научных статей и обратиться к базовым, практическим механизмам работы экономики, которые можно увидеть невооруженным глазом в реальной действительности. Как я покажу далее, понимания этих механизмов вполне достаточно для того, чтобы дать исчерпывающий и предельно ясный ответ на вопрос, вынесенный в заголовок этой статьи, и, что еще более важно, на вопрос о причинах текущего мирового кризиса и путях выхода из него. Причем, что самое интересное, механизмы эти давно известны, и ничего принципиально нового или противоречащего взглядам известных школ экономической мысли я здесь не скажу — я лишь соберу эти взгляды в целостную картину, которую можно сопоставить с объективной реальностью, непосредственно нами наблюдаемой.

О роли разделения труда

Итак, первый механизм, о котором пойдет речь — это разделение труда. Действие этого механизма довольно легко увидеть в реальной жизни — в общем-то, любая фирма представляет собой, прежде всего, систему разделения труда. Так, в компаниях существуют различные функциональные подразделения (например, продажи, производство, логистика, ИТ, маркетинг, хозяйственные службы и т.п.), и внутри этих подразделений существуют различные должности с различной специализацией. При этом и сами фирмы имеют различную специализацию, которая определяет набор специализаций их работников.

Почему существуют эти специализации? Во-первых, потому, что по мере развития технологий и методов работы усложняется набор навыков и знаний, используемых в рабочем процессе. В результате люди оказываются просто не в состоянии обладать знаниями необходимой глубины в столь широком спектре функциональных областей, и начинают специализироваться на чем-то одном, так как в противном случае им бы пришлось тратить слишком много времени на освоение навыков. Во-вторых, потому, что по мере роста бизнеса у компаний возникает потребность в более массовом найме персонала, который должен обходиться достаточно дешево, чтобы компания могла извлекать прибыль. При этом более дешевый и массово доступный на рынке персонал, как правило, имеет более низкую квалификацию, что и вынуждает компании выделять более простые узкоспециализированные должности.

На самом деле углубление специализации работников, то есть углубление разделения труда — это и есть главная движущая сила экономического роста. Экономисты давно заметили связь между уровнем разделения труда и уровнем экономического развития. Итальянский философ и экономист Антонио Серра еще в XVII веке писал: «Если ты хочешь узнать, какой из двух городов богаче, определи, каким количеством профессий владеют его жители. Чем больше профессий, тем богаче город». Эту мысль впоследствии развил Адам Смит, в результате чего родилась его знаменитая концепция разделения труда, изложенная им в его «Исследовании о природе и причинах богатства народов». В соответствии с этой концепцией, чем выше уровень разделения труда в экономической системе, тем выше производительность труда в ней. Соответственно, выше и уровень благосостояния.

Тем не менее реальная взаимосвязь уровня разделения труда и производительности труда требует некоторого пояснения. Важно понимать, что любой работник имеет некий срок «полезной жизни», причем это утверждение справедливо как в рамках отдельной фирмы (время от найма до увольнения сотрудника), так и в рамках экономики в целом (трудоспособный возраст и продолжительность жизни граждан). Также нужно понимать, что существуют определенные фиксированные затраты труда на «производство» сотрудника с необходимым набором навыков, которые, к тому же, сокращают срок «полезной жизни» работника, если он тратит время на обучение. И эти затраты тоже существуют как внутри отдельных фирм, так и в экономике в целом.

Технологическое разделение труда позволяет снижать эти затраты на обучение, так как при разделении трудовых функций между работниками каждому из них в итоге требуется обладать менее сложным набором навыков. За счет этого на единицу продуктивного рабочего времени работников приходится меньшее количество затрат на обучение, и их труд становится дешевле.

Например, если ремесленникам, которые сами производили изделия от начала до конца, нужно было обучаться ремеслу очень длительное время, и далеко не каждый мог освоить все необходимые навыки, то при конвейерном производстве стало возможно использовать труд любого работника с улицы — ведь ему нужно было выполнять всего-навсего одну простую операцию.

Кроме того, важно понимать, что развитие технологий производства и появление новых продуктов тоже невозможно без углубления разделения труда — ведь для производства различных продуктов и применения различных технологий требуются различные навыки. Если посмотреть на ситуацию с этой точки зрения, то оказывается, что научно-технический прогресс — это тоже не что иное, как углубление специализации работников.

Более эффективные технологии производства, как правило, являются более сложными. Их создание и использование требует более сложного набора навыков, а значит, и больших затрат на обучение работников. Чтобы снизить эти затраты до приемлемого уровня, оказывается необходимо углублять разделение труда в экономике — иначе внедрение этих технологий было бы невозможно. При усложнении используемых технологий и увеличении разнообразия продукции появляется потребность во все более широком спектре профильных специалистов (например, по электронике, металлургии, механике, химии, программированию, животноводству и т.п.), так как один человек оказывается просто не способен обладать знаниями необходимой глубины во всех отраслях. В условиях современного уровня развития науки и техники даже целой человеческой жизни не хватит, чтобы научиться всему этому.

Тем не менее описанная модель экономического роста, основанная на углублении разделения труда, имеет свои естественные ограничения, причем действуют они, опять же, как на уровне отдельных фирм, так и на уровне всей экономики в целом. Еще Адам Смит справедливо замечал, что уровень разделения труда в экономике фундаментально ограничивается размерами рынка. Вот как он сам это объяснял: «Когда рынок незначителен, ни у кого не может быть побуждения посвятить себя какому-либо одному занятию ввиду невозможности обменять весь излишек продукта своего труда, превышающий собственное потребление, на нужные ему продукты труда других людей».

На уровне отдельной фирмы это ограничение действует следующим образом. Например, если некий предприниматель, занятый производством стульев, решит разбить производственный процесс на 10 операций и для выполнения каждой операции нанять выделенного человека, то чтобы обеспечить всех этих людей работой, ему нужно будет продавать как минимум в 10 раз больше стульев. Ведь если существует работник, который умеет лишь вытачивать ножки для стула, то содержание такого узкого специалиста будет оправдано только при наличии потребности в достаточно большом количестве ножек — иначе этот работник будет простаивать большую часть времени и даром есть свой хлеб. Таким образом, в отдельно взятой фирме уровень разделения труда будет ограничен объемом сбыта ее конечной продукции.

Аналогичный принцип действует и на уровне всего рынка в целом. Если представить в качестве рынка некую сельскую общину, то профессия кузнеца в ней сможет существовать только при наличии потребности в достаточно большом количестве металлических орудий труда со стороны крестьян. При этом крестьяне, которые используют металлические изделия, должны производить достаточный объем излишков пищи, чтобы прокормить кузнеца. Если же количество крестьян в общине будет слишком мало, то они будут вынуждены отдавать слишком большую долю своей продукции кузнецу (ведь кушать он хочет независимо от объема заказов), и изделия кузнеца будут обходиться им слишком дорого, что поставит вопрос о целесообразности их использования.

Адам Смит тоже указывал на связь уровня разделения труда с численностью населения в экономической системе. Вот как он сам это объяснял: «Существуют профессии, даже самые простые, которыми можно заниматься только в большом городе. Носильщик, например, ни в каком другом месте не может найти себе занятие и прокормление. Деревня является слишком узким поприщем для приложения его труда, даже город средней величины вряд ли достаточно велик для того, чтобы обеспечить ему постоянную работу. В уединенных фермах и маленьких деревушках, разбросанных в такой редко населенной стране, как горная Шотландия, каждый фермер должен быть вместе с тем мясником, булочником и пивоваром для своей семьи.» Таким образом, уровень разделения труда в рамках экономической системы в целом будет ограничен количеством работников, участвующих в ней.

Феномен прибыли и предел расширения рынка

Однако, говоря здесь о размере рынка, нужно понимать, что разделение труда существовало задолго до того, как появился рынок как таковой. По свидетельствам историков, изначально, до появления рынка, вся экономическая деятельность осуществлялась людьми в рамках общественных хозяйств, экономика которых была замкнутой и управлялась командно-административными методами, аналогично тому, как это делалось в СССР и делается по сей день в Северной Корее. Например, такими хозяйствами были храмы Древней Месопотамии, а также экономика Древнего Египта и империи Инков. Интересно, что греческое слово «oikos», от которого произошло само слово «экономика», как раз и обозначало такое общественное хозяйство. Именно в рамках таких планово-распределительных хозяйств изначально и происходило разделение труда.

Для того, чтобы систему разделения труда можно было называть рынком, необходим еще один ингредиент, о котором мы ранее не говорили. Этот ингредиент — деньги. При этом важно понимать, что в рыночной экономике существуют два различных способа использования денег. На это впервые указал Карл Маркс в своем знаменитом труде «Капитал», и сейчас мы взглянем на то, как эти способы применяются в реальной действительности.

Первую схему использования денег можно назвать потребительской — это схема «товар — деньги — товар». В ней экономический агент продает произведенный им товар на рынке за деньги, чтобы потом на эти деньги купить другие товары для собственного потребления. Правда, если раньше, например, ремесленники или крестьяне непосредственно продавали произведенную ими самими продукцию, то по мере развития капитализма и коммерциализации производств люди стали продавать весьма специфичный товар — свой труд, но смысл описанной схемы от этого не изменился. Сегодня большинство людей получает заработную плату и на нее покупает товары для собственного потребления. При этом их труд используется оплачивающими его коммерческими фирмами для производства тех или иных товаров и услуг.

Сами же коммерческие структуры используют деньги вовсе не для того, чтобы приобрести на них товары для собственного потребления. На самом деле деньги нужны фирмам лишь затем, чтобы получить с помощью них еще больше денег. Поэтому коммерческие структуры используют деньги по совершенно иной, инвестиционной схеме — по схеме «деньги — товар — деньги». Они вкладывают деньги в приобретение или в производство товаров, чтобы потом продать эти товары на рынке за деньги, а разница между конечным и исходным количеством денег в данной схеме представляет собой прибыль.

Здесь стоит сказать несколько слов о том, как прибыль связана с таким явлением, как процентные ставки по займам. Как уже было сказано ранее, прибыль образуется при использовании денег по схеме «деньги — товар — деньги». При этом нетрудно заметить, что финансовый рынок работает по сокращенной схеме «деньги — деньги», минуя товар. Например, те же банки не покупают и не продают никаких товаров — они выдают займы в деньгах и получают обратно деньги с процентами. Откуда берутся эти проценты? Ответ на этот вопрос вполне очевиден — привлекая заемный финансовый капитал, предприниматели используют полученные в кредит средства все по той же схеме «деньги — товар — деньги», но часть полученной при этом прибыли отдают кредитору в виде процента. Таким образом, на самом деле ссудный процент и прибыль — это одно и то же.

Однако сам факт существования прибыли и, следовательно, ссудного процента нуждается в пояснении. Вполне очевидно, что спрос абсолютно на все виды продукции в экономике определяется спросом на продукты конечного потребления — ведь если некому будет покупать конечный продукт, то никому не будут нужны ни сырье, ни комплектующие, ни оборудование для его производства. При этом конечные потребители получают свой доход из денег коммерческих структур, продавая им свой труд. В свою очередь коммерческие структуры используют этот труд для производства товаров, которые они затем продают тем же потребителям за те же деньги, которые они сами им заплатили в виде зарплат. Но каким образом тогда конечное количество денег в схеме «деньги — товар — деньги» оказывается больше, чем исходное? Ведь если доходы потребителей равны исходному количеству вложений предпринимателей, то больше денег им, по идее, взять неоткуда.

На эту интересную коллизию впервые обратил внимание все тот же Карл Маркс в своем труде «Капитал». Основываясь на своей теории классовой борьбы, он объяснил это тем, что капиталисты эксплуатируют труд работников и присваивают себе прибавочный продукт, производимый работниками сверх того, что потребляют они сами. Однако если посмотреть на то, как дела обстоят в реальной жизни, то оказывается, что капиталисты не присваивают себе никакого продукта — они присваивают себе деньги, то есть прибыль. Причем только малую ее часть они расходуют на собственное потребление — в основном они используют полученную прибыль для новых инвестиций, которые тоже окупаются с прибылью. Получается, что прибавочный продукт присваивает себе кто-то другой — тот, кто платит за него эти «лишние» деньги, которые становятся прибылью предпринимателей и позволяют им накапливать финансовый капитал. Но кто это может быть и откуда у него эти деньги?

Чтобы ответить на этот вопрос, стоит задаться другим вопросом: а что вообще такое деньги? Как учит нас классическая экономическая теория, деньги — это специфический вид товара (не буду сейчас вдаваться во все нюансы этого утверждения, коих там предостаточно). В этом случае ответ на вопрос о том, кто платит «лишние» деньги, напрашивается сам собой — это тот, кто деньги производит.

Интерес производителя денег при этом предельно ясен — выпуская деньги, он приобретает на них продукцию для собственного потребления и таким образом получает доход от их эмиссии. С одной стороны, получая эмиссионный доход, производитель денег потребляет тот самый прибавочный продукт, производимый работниками сверх того, что потребляют они сами. С другой стороны, происходящая при этом эмиссия денег как раз и становится прибылью коммерческих структур — ведь больше прибыли взяться, в общем-то, неоткуда.

Из написанного выше следует важнейший вывод: в долгосрочной перспективе прибыль коммерческих структур может существовать только за счет потребительских расходов, финансируемых эмиссией денег. При этом величина прибыли в экономике зависит от объема этих расходов. Таким образом, коммерческие фирмы не создают прибыль — они лишь борются между собой за ее распределение.

Как было показано ранее, экономический рост обеспечивается процессом углубления разделения труда, а уровень разделения труда ограничен размерами рынка. При этом крайне важно понимать, как величина притока денег влияет на размеры рынка, на котором деньги обращаются. Можно было бы предположить, что размер рынка, охватываемого механизмами денежного обращения, будет зависеть от объема денежной массы, и с ростом денежной массы будет расти и торговый оборот. Однако на самом деле оказывается, что объем торгового оборота зависит вовсе не от денежной массы, а от величины притока денег в экономику. Сейчас я поясню, почему.

Дело в том, что производство и торговля в капиталистической экономике осуществляются силами коммерческих структур и на деньги коммерческих структур. Именно они вкладывают накопленный финансовый капитал в расширение торговли и производства, тем самым включая в рынок все больше работников, которые также становятся и потребителями продукции. Здесь нельзя не обратиться ко взглядам еще одного известного теоретика марксизма — Розы Люксембург. Она в своих работах впервые обратила внимание на то, что для нормального развития капиталистической системе необходимо наличие некапиталистического окружения, за счет которого осуществляется экспансия.

Это действительно так — данный процесс хорошо известен нам под названием «глобализация». Сегодня передний фронт этой экспансии проходит в развивающихся странах, таких как Китай, Индия или Бангладеш. В этих странах существуют колоссальные, еще неосвоенные глобальным рынком трудовые ресурсы сельского населения, все еще живущего в системе натурального хозяйства, и именно за счет вовлечения этих людей капиталистическая система расширялась все последнее время.

При этом важно понимать, как этот процесс связан со структурой системы разделения труда, формируемой рынком. Новые работники, включаемые в глобальный капиталистический рынок, занимают наиболее низкооплачиваемые рабочие места, требующие наименьшей квалификации — ведь в локальной системе разделения труда, в которой они работали ранее, более сложные навыки просто не могли существовать или же применялись очень ограниченно. Именно этот процесс можно было недавно наблюдать все в той же Юго-восточной Азии, куда из развитых стран в первую очередь выводились наиболее простые производства, в то время как в самих развитых странах росли более высокотехнологичные отрасли (например, ИТ) и сфера услуг.

Но коммерческие структуры готовы расширять оборот бизнеса лишь до тех пор, пока это приносит прибыль. Допустим, эмиссия денег в нашей экономической системе составляет 10 тысяч долларов в год. При вложениях коммерческих структур в оборот бизнеса, равных 100 тысячам долларов в год, эта эмиссия будет обеспечивать норму прибыли в экономике, равную 10% в год (10 тыс. долларов/100 тыс. долларов = 0,1). При такой норме прибыли коммерческие структуры, вероятно, захотят инвестировать дополнительные деньги в расширение товарооборота (напомню, что коммерческие фирмы, получая прибыль, накапливают финансовый капитал). Однако, когда оборот бизнеса достигнет 1 млн. долларов в год, при том же объеме эмиссии денег норма прибыли составит всего лишь 1%, и в дальнейшем увеличении товарооборота для предпринимателей уже не будет смысла — они станут снова инвестировать в развитие реального сектора только в том случае, если приток денег в экономику увеличится и позволит извлекать дополнительную прибыль.

По сути, описанный процесс — это та самая «тенденция к снижению нормы прибыли», о которой говорили марксисты, и которую можно ясно наблюдать на эмпирических данных. Внешним проявлением этой тенденции является снижение процентных ставок по займам. Предприниматели, наращивая торговый оборот, конкурируют за ограниченное количество прибыли в экономике, а потому с ростом торгового оборота их маржа снижается, и они уже не могут платить высокие проценты по кредитам. С другой стороны, этот процесс сопровождается ростом предложения денег на финансовом рынке, так как коммерческие структуры, извлекая прибыль, со временем накапливают все больше и больше финансового капитала. Проще говоря, спрос на финансовый капитал снижается, а его предложение растет. Это и приводит к снижению процентных ставок.

Исходя из написанного можно сделать еще один крайне важный вывод: размер рынка определяется объемом расходов, финансируемых эмиссией денег, а процесс расширения рынка и углубления разделения труда идет лишь до тех пор, пока соотношение объема эмиссии денег и оборота рынка обеспечивает норму прибыли, при которой коммерческие структуры заинтересованы в расширении бизнеса.

Эволюция денег

В общем-то, вся история денег — это удешевление их производства, позволявшее наращивать их выпуск. Разумеется, этот процесс происходил лишь из-за желания получать больший доход от эмиссии денег, а вовсе не потому, что кто-либо сознательно озаботился задачей расширения рынка. Но именно этот процесс способствовал распространению коммерции, позволял рынку расширяться и обеспечивал углубление разделения труда и технологическое развитие.

Для того, чтобы понять, как происходил этот процесс, а также что сегодня представляют собой деньги, и кто их выпускает, нам понадобится немного углубиться в историю. По свидетельствам историков, деньги впервые появились в третьем тысячелетии до нашей эры в Древней Месопотамии (о том, как именно это произошло, я подробно пишу в своей книге «В погоне за прибылью», но здесь я не буду в это углубляться). Изначально деньгами стали драгоценные металлы «на развес» – в дошедших до нас записях того времени товары оценивались в единицах веса серебра. При этом первыми центрами эмиссии денег стали сообщества, контролировавшие месторождения драгоценных металлов.

Судя по всему, современная денежная система, так или иначе, является продолжением денежной системы, возникшей в третьем тысячелетии до нашей эры в Месопотамии – ведь сами названия ряда современных валют несут на себе отпечаток серебряных денег «на развес». Например, фунт и шекель являются мерами веса. Более того, словосочетание «фунт стерлинга» означает не что иное, как фунт серебряного сплава. Да и название нашего рубля, как известно, происходит от рубленных слитков серебра.

Однако сегодня вместо увесистых серебряных слитков мы носим в кошельках бумажные купюры и монеты с цифрами. Расплачиваясь современными деньгами, мы считаем их, а не взвешиваем их на весах, как это было в Древней Месопотамии. Но как и почему произошел переход от денег, которые взвешивают, к привычным нам деньгам, которые считают?

Причина в уже упомянутом процессе удешевления производства денег. Этот процесс происходил за счет создания различных производных от базовых, исходных денег, которыми были драгоценные металлы. При этом, анализируя историю денег, можно выделить два вида таких производных: фиатные деньги и долговые деньги.

Первым примером фиатных денег стали монеты. Считается, что первые монеты появились в Лидии в 6-7 веке до нашей эры. Лидийские монеты изготавливались из электрума – природного сплава золота и серебра, встречающегося в Западной Анатолии. Однако, содержание золота в лидийских монетах существенно ниже, чем в природном сплаве. В естественном виде анатолийский электрум на 70-90% состоит из золота в то время, как в монетах содержание золота составляло 45-55%. Еще один крайне интересный факт заключается в том, что, несмотря на существенный разброс в химическом составе лидийских монет (содержание золота варьировалось от 30% до 55%), все они имеют практически одинаковый вес (разброс составляет не более 2%). Кроме того, древние монеты, в отличие от современных, не имели на себе никаких отметок о номинале.

Приведенные выше факты позволяют говорить о том, что чеканным монетам просто назначалась покупательная способность эквивалентного количества драгоценного металла, использовавшегося в качестве денег, то есть номиналом монеты был ее вес. Однако при этом реальное содержание драгоценного металла в монете было существенно меньше ее веса.

Судя по всему, предприимчивые лидийские правители разбавляли чистый металл, чеканили из разбавленного металла монеты стандартного веса и назначали им стоимость эквивалентного количества чистого металла. Таким образом из исходного количества драгоценного металла они создавали большее количество производных денег. Вскоре изобретение лидийцев переняли их соседи, и монеты начали выпускаться каждым государством в Средиземноморье. Сама же эта схема получения дохода известна нам сегодня под названием «сеньораж».

Разумеется, для того, чтобы монеты принимались по назначенному им номиналу, а не по реальной стоимости содержащегося в них драгоценного металла, требовалось административное принуждение в той или иной форме — отсюда и название фиатных денег (от лат. fiat — указ). В качестве такого принуждения, прежде всего, выступало требование платить монетами налоги. По сути, требуя платить налоги фиатными деньгами, государство заставляло подданных продавать произведенную ими продукцию тому же самому государству за выпущенные им же «фальшивые» деньги. Именно поэтому государства столь ревностно борются с фальшивомонетчиками — ведь это их прямые конкуренты. По этой же причине каждое государство выпускает свою валюту и требует использовать именно ее на своей территории, отстаивая таким образом свое право на получение дохода от сеньоража. Саму же схему получения дохода от сеньоража можно рассматривать в том числе и как схему налогообложения, более удобную для администрирования, нежели сбор налогов в натуральной форме.

В общем-то, практически идентичный сценарий появления фиатных денег приводит в своей книге «Государство и деньги» один из видных представителей австрийской экономической школы Мюррей Ротбард. Правда, он, как и вся австрийская школа, осуждает такое вмешательство государства в денежное обращение, считая его вредным. Но в реальности по описанным ранее причинам такое «мошенничество» имело весьма позитивный побочный эффект, выраженный в распространении коммерции и рыночных механизмов, а также в росте монетизации экономики.

Второй способ создания производных денег — это выпуск долговых обязательств, конвертируемых в исходные деньги по требованию. Появление таких денег описано в известной «сказке о золотых дел мастерах», которая уже давно кочует из учебника в учебник. Здесь я коротко перескажу эту «сказку».

В 17-м веке лондонские ювелиры, помимо прочего, предоставляли услуги хранения золота в своих мастерских, где обеспечивались необходимые меры безопасности. Взамен золота, оставленного на хранение, ювелир выдавал клиенту квитанцию, где указывалось количество и чистота принесенного металла. Со временем ювелиры заметили, что люди редко приходят забирать свое золото обратно, так как им оказалось удобнее осуществлять платежи квитанциями, а не самим золотом. Это дало ювелирам возможность давать в долг под процент часть золота, которое было передано им на хранение.

Более того, так как квитанции ювелиров уже принимались повсеместно в качестве средства платежа, то давать в долг можно было не само золото, а просто квитанции. В итоге в ювелир выпускал в оборот квитанции на значительно большее количество золота, чем было у него в хранилище. Квитанции впоследствии стали называться банкнотами, а сама эта схема легла в основу современной банковской системы и стала называться частичным резервированием. Таким образом появился еще один вид производных денег — долговые деньги.

С точки зрения увеличения объемов выпуска денег, схема частичного резервирования оказалась еще эффективнее, чем схема сеньоража — ведь количество выпущенных обязательств могло в разы превышать исходное количество базовых денег. Но ни появление фиатных денег, ни появление долговых денег не изменило того факта, что базовыми деньгами мирового рынка являлись драгоценные металлы. Фиатные деньги могли приниматься по назначенному им номиналу лишь в юрисдикции выпустившего их государства — на международном рынке их покупательная способность все равно определялась реальным содержанием драгоценного метала в них. С долговыми деньгами ситуация обстояла аналогичным образом — их покупательная способность определялась тем, в какое количество драгоценного металла их можно было конвертировать. По этим же причинам долгое время обменные курсы валют разных стран определялись на основе золотого стандарта.

Вот что писал в 18-м веке о неконвертируемых в драгоценные металлы бумажных деньгах лорд Питер Кинг: «Неконвертируемые в золото бумажные деньги имеют всего лишь локальную ценность, ограниченную страной, в которой они циркулируют». Но что же тогда могло заставить весь мир, тысячелетиями использовавший драгоценные металлы в качестве денег, перейти на ничего не стоящие «зеленые бумажки», используемые в международной торговле сейчас?

Толчком для этого перехода послужила Вторая мировая война. Дело в том, что после войны экономики всех промышленно развитых стран, кроме США, оказались практически полностью разрушены. После войны доля США в мировом ВВП доходила до 40%, а если брать в рассмотрение только страны капиталистического лагеря, то доля ВВП США среди них вообще составляла более половины. При этом США оказались фактически единственной страной, которая была в состоянии поставлять современные машины, станки и промышленное оборудование в количестве, необходимом для восстановления производства в других капиталистических странах.

Помимо этого, людей, которые были заняты восстановлением разрушенной инфраструктуры и производств, нужно было чем-то кормить и во что-то одевать — ведь сами они не могли обеспечить себя потребительскими товарами, так как были бы заняты строительством. У разрушенных войной стран не хватало собственных ресурсов для этого. Таким образом, после войны только экономика США располагала необходимыми инвестиционными ресурсами, позволявшими быстро восстановить мировую экономику.

Кроме того, на момент окончания войны США располагали более чем 75% мирового золотого запаса, что делало доллар США единственной свободно конвертируемой в золото валютой в мире. В такой ситуации у других стран не было своего золота, чтобы на него приобрести американские товары, и для этого им были необходимы кредиты от США. Причем, так как на эти кредиты все равно нужно было покупать именно американские товары, то и кредиты имело смысл давать не в золоте, а в долларах США.

Совокупность всех этих факторов и привела к тому, что доллар США занял главенствующую позицию в послевоенной мировой финансовой системе. Эта роль доллара впоследствии была закреплена Бреттон-Вудскими соглашениями, в соответствии с которыми доллар обеспечивался золотом, а национальные валюты других стран должны были обеспечиваться долларовыми резервами. Другими словами, базовыми деньгами оставалось золото, доллар был производной от базовых денег, а остальные валюты стали производными от доллара.

Так как в рамках Бреттон-Вудской системы доллар все еще обеспечивался золотом, то он принципиально ничем не отличался от банкнот, выпускавшихся золотых дел мастерами в 17-м веке. Причем при эмиссии доллара использовались и те же самые принципы частичного резервирования, то есть суммарный номинал выпущенных банкнот существенно превышал количество золота в резервах.

Выпущенные доллары шли на кредитование экономик других стран, которые, в свою очередь, покупали за эти доллары товары в США. До тех пор, пока выпущенные доллары продолжали возвращаться в США, такая система работала, но со временем экономики других стран стали восстанавливаться, и торговый баланс начал меняться.

Доля США в мировом ВВП к 1970 году снизилась c 40% до 20%, и другие страны начали экспортировать свою продукцию в США. Получаемый за счет этого приток долларов они стремились конвертировать в золото, чтобы создать собственные золотые резервы, независимые от валюты США. Из-за этого с 1949 по 1970 год золотые запасы США сократились с 21 800 до 9838,2 тонны — более, чем в два раза. Будучи не в силах противостоять происходящим процессам, США были вынуждены в одностороннем порядке отказаться от конвертации долларов в золото, что привело к демонтажу Бреттон-Вудской валютной системы в 1973 году.

Тем не менее это не привело к отказу от доллара в качестве средства международных расчетов. Дело в том, что практически все международное кредитование после войны осуществлялось в долларах, и эти кредиты никуда не исчезли с отменой Бреттон-Вудской системы. Вполне очевидно, что кредиты, номинированные в долларах, возвращать было необходимо тоже в долларах, да еще и с процентами, а для этого была необходима долларовая выручка.

Причем эта система оказалась самовоспроизводящейся — ведь если кто-либо брал новый кредит, то на этот кредит он должен был приобрести товары у производителей, уже имеющих долларовые кредиты. Так как производителям нужно было погашать эти кредиты долларами, то и продавать продукцию они вынуждены были за доллары (не важно — сразу за доллары, или же путем конвертации в доллары выручки, полученной в другой валюте).

Соответственно, новые кредиты тоже необходимо было либо сразу брать в долларах, либо конвертировать в доллары займы, взятые в другой валюте (опять же, не важно — конвертировать на стороне покупателя или на стороне продавца продукции, приобретаемой на заемные деньги). Без достаточного долларового обеспечения такой валюты это привело бы к обвалу ее обменного курса по отношению к доллару и, как следствие, к падению покупательной способности данной валюты на мировом рынке и потере доверия к ней. По этой причине эмиссия других валют все равно по факту оказывалась привязанной к долларовым резервам центральных банков, хотя формально требовавшие этого Бреттон-Вудские соглашения уже были отменены.

Получилось, что доллары из долговых денег стали фиатными, только их востребованность в мире обеспечивалась не требованием платить ими налоги (такое требование могло действовать только в юрисдикции США), а необходимостью выплачивать ими кредиты. В результате впервые за тысячи лет существования денег государства отказались от использования драгоценных металлов в международных расчетах и полностью перешли на фиатные деньги, сами по себе не имеющие никакой товарной стоимости. Таким образом, в современной валютной системе базовыми деньгами являются доллары США, а остальные валюты являются лишь производными от них.

Виды кризисов рыночной экономики и их причины

Описанные трансформации денег позволяли удешевлять их производство и за счет этого наращивать расходы, финансируемые эмиссией. Как было показано ранее, эти же расходы превращались в прибыль коммерческих структур, в погоне за которой фирмы наращивали товарооборот и включали в рынок все больше работников и природных ресурсов. При этом в рамках рынка формировалась единая система разделения труда, а увеличение размеров рынка позволяло углублять разделение труда и наращивать его производительность. Если говорить в общих чертах, то это и есть механизм экономического роста в рыночной экономике.

Но существует ряд обстоятельств, при наступлении которых нормальный процесс расширения рынка дает сбои, и происходит обратный процесс – сжатие рынка, которое и выливается в экономический кризис. По природе первопричин кризисы рыночной экономики можно разделить на три категории: циклические кризисы, инфляционные кризисы и дефляционные депрессии. И далее я коротко объясню их механизмы.

Первый тип кризисов, о котором пойдет речь — это циклические кризисы. Такие кризисы случались чуть ли не каждые пять лет на протяжении всей трехсотлетней истории капитализма, и большинство известных нам кризисов относятся именно к этому типу. Причиной циклических кризисов является процесс «надувания» и «лопания» финансовых пузырей. Происходит он потому, что в краткосрочной перспективе прибыль в экономике может обеспечиваться не только за счет расходов, финансируемых эмиссией, но и за счет инвестиций. Как ни странно, по сути, это не что иное, как схема финансовых пирамид — ведь в них прибыль одних инвесторов тоже обеспечивается за счет инвестиций других. При этом с точки зрения всей экономики «пузырь» — это игра с нулевой суммой, где капиталы одних участников спекуляции просто перераспределяются в пользу других. То есть, в отличие от «нормального» процесса извлечения прибыли, обеспечиваемого притоком новых потребительских денег, в «пузыре» прибыль одних участников — это убыток других.

Финансовые пузыри могут принимать самые различные формы и размеры. Примеры их широко известны — это и недавний бум ипотечного кредитования в США, предшествовавший кризису 2008 года, и бум инвестиций в ИТ-стартапы в конце 90-х годов, и Голландская «тюльпаномания» 17-го века, и многие другие известные эпизоды экономической истории. При этом наиболее заметными для публики традиционно оказываются пузыри, возникающие в ходе биржевых спекуляций, но важно понимать, что это лишь верхушка айсберга — на самом деле этот механизм глубоко встроен в саму ткань рынка и является неотъемлемой частью процесса экономического роста.

Исходный импульс роста рынка всегда исходит от «нормального» процесса извлечения прибыли, обеспечиваемого эмиссией. При этом рост потребительских расходов, финансируемых эмиссией, толкает вверх цены на товары и повышает прибыли производителей. Естественно, рост прибылей стимулирует инвестиции в производство, и эти инвестиции тоже становятся чьими-то прибылями и стимулируют инвестиции где-то еще.

Наращивая инвестиции в бизнес, коммерческие структуры создают спрос на рабочую силу, поэтому рост инвестиций коммерческих структур приводит к росту доходов работников. Соответственно, растут и их потребительские расходы, что создает дополнительный приток потребительских денег на рынок. Этот приток дополнительно стимулирует инвестиции, и так далее по кругу. Таким образом, исходное увеличение потребительских расходов создает то, что в экономической науке известно как мультипликативный эффект или мультипликатор Кейнса.

Такой приток потребительских денег можно сравнить с кратковременным допингом, позволяющим рынку вырасти сверх того размера, который может поддерживаться «естественным» притоком эмиссионных денег. Но этот всплеск экономического развития не может продлиться долго. Во-первых, количество финансового капитала у коммерческих структур по определению ограничено. Во-вторых, в основе этого эффекта лежит все тот же принцип финансовой пирамиды, и с каждым новым «кругом» инвестиционного процесса требуется все больше новых инвестиций, чтобы окупать уже сделанные. Рано или поздно приток инвестиций оказывается недостаточным, чтобы поддерживать рентабельность вложений, и инвестиционный процесс прекращается. Соответственно, при этом «выпадает» та часть потребительских расходов, которая финансировалась за счет инвестиций, вследствие чего «маятник» инвестиционного процесса качается в обратную сторону, и наступает рецессия.

Таким образом, причиной возникновения циклических кризисов является «переинвестирование» сверх того объема вложений, который может окупаться «естественным» притоком эмиссионных денег. При этом, если исходный объем «нормальной» прибыли, создаваемой эмиссией денег, продолжает расти, то вскоре инвестиционный цикл запускается вновь.

Но это вовсе не значит, что все, что нужно для экономического роста — это выпускать все больше и больше денег. Вторым необходимым условием продолжения этого процесса является наличие физических возможностей для расширения рынка, то есть доступность рабочей силы и природных ресурсов, еще не включенных в рынок — в противном случае расширяться станет просто некуда, и дополнительный приток потребительских денег не породит ничего, кроме инфляции.

В общем-то, умеренная инфляция является естественным спутником экономического роста — она возникает из-за роста притока потребительских денег на рынок, который и стимулирует развитие экономики. При этом в условиях расширения рынка рост потребительских расходов в значительной мере компенсируется ростом количества товаров на рынке, и рост цен, хотя он и имеет место, оказывается существенно меньше, чем рост номинальных доходов потребителей. В итоге, несмотря на инфляцию, реальный уровень благосостояния потребителей растет.

Но если процесс расширения рынка по тем или иным причинам оказывается не в состоянии «переварить» рост эмиссии, то это приводит к инфляционному кризису. Когда рынку оказывается некуда расширяться, то рост расходов, финансируемых эмиссией, приводит только к росту цен, а объем производства товаров при этом не растет, так как не увеличивается количество рабочей силы, включенной в рынок. При этом рост эмиссии приводит к увеличению доли потребления эмиссионного центра в общем товарообороте, что выражается в росте цен и, соответственно, в росте прибылей коммерческих структур. В ответ на это коммерческие структуры наращивают инвестиции и создают дополнительный спрос на рабочую силу, но, так как приток рабочей силы на рынок труда оказывается недостаточен, то рост зарплат опережает рост производства, и прибыль коммерческих структур быстро «съедается» ростом издержек. В свою очередь, номинальный рост зарплат работников увеличивает их номинальные расходы, что приводит к еще большему росту цен. Экономисты даже имеют специальное определение для этого порочного круга «плохой» инфляции — спираль «зарплата — цены».

«Плохая» инфляция имеет еще один негативный эффект — в определенных условиях рост притока потребительских денег не только не приводит к расширению рынка, но даже наоборот, вызывает его сжатие. Происходит это потому, что быстрый рост инфляции может запускать «порочный круг» инфляционного кризиса, механизм которого мы сейчас разберем.

Наблюдая ускорение инфляции, организации и частные лица стремятся обезопасить себя от инфляционных рисков и предпочитают избавляться от денег как можно скорее, покупая на них потребительские товары, наращивая складские запасы, или же вкладывая деньги в сырье или иные реальные активы вроде земли или недвижимости. При этом, говоря научным языком, растет скорость обращения денег. Естественно, это приводит к еще большему разгону инфляции чем тот, что был изначально вызван ростом расходов эмиссионного центра, и это еще больше провоцирует экономических агентов снижать накопления в денежной форме, и так далее по кругу. В результате складывается парадоксальная ситуация: цены начинают расти быстрее, чем растет денежная масса, «раздуваемая» эмиссией. Из-за этого в реальном выражении (с точки зрения реальной покупательной способности с поправкой на уровень цен) денежная масса сжимается.

Именно такую картину описывает в своей книге «Монетарные режимы и инфляция» заслуженный профессор Базельского университета Петер Бернхольц. Результаты приведенного им в той же книге эмпирического исследования ясно показывают, что все наиболее известные инфляционные кризисы сопровождались сжатием денежной массы в реальном выражении. В свою очередь, сжатие денежной массы оказывает крайне негативный эффект на бизнес — ведь для него это означает снижение доступности финансирования, выражающееся в росте реальных процентных ставок и уменьшении сроков кредитования. При этом коммерческие структуры конкурируют между собой за финансовые ресурсы, и уменьшение объема этих ресурсов неизбежно приводит к тому, что не все в этой конкуренции выживают. Те бизнесы, которые оказываются неспособны обеспечить нужный уровень рентабельности, просто «выпадают» из рынка, что ведет к падению производства и росту безработицы.

Наиболее ярким примером такого инфляционного кризиса может служить стагфляция 70-х годов прошлого века. Тогда базовыми деньгами в мире уже были доллары США, а финансирование расходов эмиссией, как и сейчас, осуществлялось через дефицит государственного бюджета США, финансируемый ростом госдолга. В рамках данной схемы эмиссия денежной массы, необходимой для покрытия дефицита бюджета, осуществляется двумя путями.

Первый путь – это прямая покупка Федеральной Резервной Системой долговых обязательств правительства на свежевыпущенные деньги. Естественно, происходящий при этом рост денежной базы позволяет расти и широкой денежной массе долговых денег, создаваемых банковской системой. В свою очередь, эта денежная масса позволяет финансировать остальную часть роста госдолга, не финансируемую ФРС напрямую, хотя, в общем-то, является производной от эмиссии ФРС. На эти деньги уже сторонние инвесторы покупают все те же долговые обязательства правительства США, но, по сути, это все те же деньги, выпущенные ФРС, хотя и «преумноженные» механизмом кредитного мультипликатора.

В конце 60-х — начале 70-х годов правительство США стало наращивать государственные расходы за счет роста дефицита бюджета, финансируемого заимствованиями, но рынок не смог «переварить» этот приток потребительских денег, так как столкнулся с институциональными ограничениями. Общественными институтами, препятствовавшими расширению рынка, оказались профсоюзы.

Важно понимать, что «новые» работники из бедных стран, включаемые в глобальный рынок, могут занимать лишь наиболее низкооплачиваемые рабочие места, требующие наименьшей квалификации — ведь в локальной системе разделения труда, в которой они изначально работали, более сложные навыки либо вообще не могут существовать, либо недостаточно широко распространены. Однако профсоюзы, имевшие значительное влияние в США в 70-е годы, не давали корпорациям выводить такие рабочие места за рубеж.

Если обратиться к статистике за этот период, то можно увидеть, что рост дефицита бюджета США с небольшой временной задержкой вызывал резкие всплески инфляции. При этом, в полном соответствии с описанной моделью инфляционного кризиса, периоды рецессий в американской экономике в 70-х и начале 80-х годов как раз приходились на моменты, когда инфляция оказывалась выше скорости роста денежной массы, то есть когда денежная масса в реальном выражении сжималась.

В конечном итоге период стагфляции 70-х годов завершился победой корпораций над профсоюзами при поддержке администрации Рейгана (за время его президентства доля состоящих в профсоюзах работников частного сектора США снизилась с 24% до 12%), а также отменой Бреттон-Вудской финансовой системы с привязкой доллара к золоту. Все это позволило, во-первых, снять ограничения с рынка труда, а во-вторых, снять ограничения с объема эмиссии доллара и продолжить наращивать ее. При этом эмиссионная денежная масса направлялась в потребительский сектор экономики в виде все тех же государственных расходов США, финансируемых за счет роста госдолга.

Подавление сопротивления профсоюзов привело к буму вывода промышленных производств из США в страны с более дешевой рабочей силой, и с начала 80-х годов доля промышленного сектора в ВВП США начала резко снижаться, уступая место сфере услуг. За счет этого избыточные расходы, финансируемые ростом госдолга, наконец «прорвало» за пределы американской экономики, что выразилось в резком росте дефицита внешнеторгового баланса США в начале 80-х годов. Именно этот «прорыв» расходов на внешний рынок и привел к снижению инфляции в США и возобновлению роста мировой экономики. При этом рост дефицита государственного бюджета США, борьбу с которым декларировала, но в реальности не вела администрация Рейгана, являлся необходимым условием для расширения глобального рынка и вовлечения в него рабочей силы в развивающихся странах. Чуть позже этому же процессу поспособствовали реформы Дэн Сяопина, который допустил американский капитал в Китай, что позволило глобальному рынку расширяться уже за счет вовлечения китайской рабочей силы.

Давайте теперь взглянем на другую «сторону медали» — на дефляцию. Причиной дефляционных депрессий становится недостаточный рост расходов, финансируемых эмиссией денег, в отличие от избыточного их роста при инфляционных кризисах.

Как уже было показано ранее, размер прибыли в экономике определяется объемом потребительских расходов, финансируемых эмиссией денег — коммерческие структуры могут лишь бороться за распределение этого объема прибыли между собой. Если этот объем эмиссии остается неизменным, а бизнес в погоне за прибылью продолжает наращивать производство, то это приводит к тому, что цены на товары начинают падать, и, соответственно, падают прибыли производителей и процентные ставки.

При этом надо понимать, что, пока идет процесс наращивания оборота бизнеса коммерческими структурами, прибыль в экономике обеспечивается не только эмиссией денег, но и инвестициями — я описывал этот механизм ранее, когда говорил о мультипликативном эффекте. Но когда норма прибыли начинает падать, бизнес сокращает инвестиции. Соответственно, из-за этого сокращается и общий объем прибыли в экономике — ведь те же самые инвестиции в итоге превращались в доходы работников, которые те тратили на покупку потребительских товаров.

«Выпадение» части объема прибыли, обеспечивавшейся инвестиционным процессом, запускает «порочный круг» дефляционной спирали: из-за сокращения потребительских расходов перестают быть рентабельными существующие бизнесы, что вынуждает их владельцев увольнять работников, тем самым еще больше сокращая доходы населения и, соответственно, его потребительские расходы. При этом, если исходный объем расходов, финансируемых эмиссией денег, не растет, то быстрого возобновления роста экономики не происходит. В результате, казалось бы, обычный циклический кризис выливается в продолжительную депрессию.

Именно по такому сценарию протекал, пожалуй, самый известный кризис капитализма — Великая Депрессия 30-х годов прошлого века. Великой Депрессии предшествовали «ревущие 20-е» — такое название получил период интенсивного экономического роста, наблюдавшегося в США и в целом в мире после Перовой мировой войны в течение 1920-х годов. Источником потребительских денег, который обеспечивал этот рост, стал беспрецедентный бум потребительского кредитования — объем задолженности по ипотечным кредитам в США вырос с 16% ВВП в 1919 году до 41% в 1930-м.

По сути, рост в 20-е годы происходил за счет действия уже описанного ранее механизма финансового пузыря — ведь в данной схеме капиталы одних фирм, выдаваемые в виде потребительских кредитов, превращались в прибыли других фирм. В то же время рост эмиссии денег сдерживался физическими ограничениями добычи золота, так как в то время именно оно являлось базовыми деньгами, и государства все еще придерживались золотого стандарта. По этой причине бурный рост, обеспечиваемый кредитным «допингом», неизбежно должен был привести к столь же глубокому обвалу, что и произошло после того, как кредитный пузырь лопнул в 1929 году.

Стоит обратить внимание на то, какое влияние Великая Депрессия оказала на развитие экономической науки. До этого в западной экономике преобладали взгляды австрийской школы, которая выступала за максимальную свободу рынка и невмешательство в него государства. Руководствуясь этими взглядами, власти США во время кризиса не стали предпринимать активных действий, ожидая, что «невидимая рука рынка» все сделает за них, и «рыночное равновесие» восстановится само собой. Во многом это и обусловило глубину и длительность последовавшего экономического спада.

Именно под влиянием Великой Депрессии в это время сформировались взгляды Джона Мейнарда Кейнса, которые легли в основу экономической политики властей США в последующий период. Кейнс говорил о том, что в периоды спада государство должно наращивать свои расходы, тем самым стимулируя потребительский спрос, который, в свою очередь, будет стимулировать рост производства. По сути, Кейнс говорил о том же, о чем и я говорю в этой статье — для обеспечения роста рыночной экономике необходим приток «лишних» потребительских денег. Правда, Кейнс не учел ограничений этого процесса, о которых я говорил ранее, и следование кейнсианским взглядам сыграло с правительством США злую шутку уже в 70-е годы прошлого века, приведя к стагфляции.

Сценарий дефляционной депрессии может быть запущен не только «лопанием» финансового пузыря, но сокращением исходного, «естественного» притока потребительских денег, обеспечиваемого эмиссией. Именно такой сценарий кризиса имел место во второй половине 19-го века — тогда «мировыми деньгами» все еще было золото, и в мире наблюдалось падение объемов его добычи из-за исчерпания известных месторождений. Сегодня мало кто помнит, что до Великой Депрессии 30-х годов 20-го века именно этот экономический кризис носил название Великой Депрессии. Сейчас его называют Долгой Депрессией.

Долгая Депрессия — это период дефляции и низких темпов экономического роста, перемежающегося с рецессиями, который продлился во всем мире с начала 1870-х годов до конца 1890-х, то есть без малого тридцать лет. Точкой отсчета для этого кризиса принято считать биржевую панику 1873 года. Глубинной же причиной столь затяжного кризиса послужило постепенное снижение добычи золота в мире, наблюдавшееся на протяжении почти всей второй половины 19-го века. Так, в середине 1860-х годов мировая добыча золота составляла около 250 тонн в год, а к концу 1880-х она постепенно снизилась до примерно 150 тонн в год.

Характерная черта периода Долгой Депрессии, по которой можно судить о том, насколько острый дефицит «денежного» товара испытывала тогда мировая экономика — это «золотые лихорадки». Из-за истощения известных месторождений золота множество людей, рискуя всем, устремлялись на поиски новых, так как потенциальные выгоды в случае успеха были огромными. Если взглянуть на соответствующую статью в Википедии, то можно увидеть, что подавляющее большинство «золотых лихорадок» имели место как раз во второй половине 19-го века. Но все они давали лишь кратковременные всплески роста объемов производства золота, и депрессия продолжалась.

Долгая Депрессия завершилась лишь в конце 19-го века, когда открытие новых богатых месторождений в Южной Африке и Западной Австралии позволило существенно нарастить добычу золота. В течение 1890-х годов добыча золота в мире выросла примерно со 150 тонн в год почти до 500 тонн и продолжала расти далее. Рост добычи золота вновь толкнул вверх цены на товары, и прибыли производителей стали расти, что способствовало увеличению инвестиционной активности и расширению рынка. Таким образом, дополнительный приток денежного товара породил период экономического роста, предшествовавший Первой мировой войне.

«Новая нормальность»

Теперь, когда я ответил на исходный вопрос статьи о том, что такое экономический рост и почему случаются кризисы, пришло время более детально взглянуть на текущий мировой экономический кризис, начавшийся в 2008 году — по понятным причинам он представляет наибольший интерес.

Данный кризис по своему характеру и механизмам удивительно похож на Великую Депрессию 30-х годов прошлого века. Дело в том, что экономический рост в предшествовавший нынешнему кризису период обеспечивался за счет того же самого механизма, что и рост в «ревущие 20-е», а именно за счет потребительского кредитования. При этом крайне важно понимать, что единственная причина, по которой эти события не привели к такой же масштабной экономической катастрофе, к какой привел кризис 1929-го года — это быстрое и масштабное вмешательство государства.

До кризиса 2008 года задолженность домохозяйств в США росла приблизительно на 1 триллион долларов в год, тем самым обеспечивая приток потребительских денег. После кризиса рост долгов домохозяйств остановился, но расходы госбюджета США выросли практически на тот же самый триллион долларов в год, что позволило не допустить резкого сокращения конечного спроса. В то же время после 2008 года началось резкое изменение структуры денежной массы. Масса «долговых» денег, созданных в результате бума ипотечного кредитования, после кризиса начала замещаться наличной денежной базой. Это как раз и было смыслом знаменитых программ количественного смягчения — в ходе их реализации ФРС печатала наличные деньги и выкупала на них «плохие» (то есть невозвратные) долги у коммерческих банков. Эти меры позволили рекапитализировать банки и тем самым возобновить кредитование реального сектора — иначе бизнес просто лишился бы оборотного капитала, и вся экономика остановилась бы.

Совместные действия правительства и ФРС США принесли результаты — за счет роста госрасходов и рекапитализации банков властям США удалось удержать мировую экономику от падения в пропасть дефляционной спирали, однако на момент написания этих строк (середина 2016 года) прежние темпы экономического роста в мире все еще не были достигнуты. Экономисты даже придумали специальный термин для этой продолжающейся экономической стагнации — новая нормальность.

В общем и целом, можно сказать, что «новая нормальность» — это не что иное, как вяло текущая дефляционная депрессия. Процентные ставки центральных банков развитых стран (а значит, и нормы прибыли в мире) по-прежнему находятся на исторических минимумах вблизи нулевых значений, и при этом наблюдается снижение долларовых цен на многие товары. Кстати говоря, мы в России чувствуем это особенно остро через падение цен на нефть.

Описанная в этой статье модель экономического роста позволяет легко объяснить такое положение вещей в мировой экономике — все дело в том, что объем расходов, финансируемых эмиссией денег, не растет. Как уже было показано ранее, сегодня в роли таких расходов выступают государственные расходы США, но с 2009 года они остаются практически неизменными, держась на уровне около 3,5 трлн. долларов в год. Соответственно, не растет и объем прибыли в мировой экономике, вследствие чего не может расширяться глобальный рынок — о достижении пределов его расширения как раз и свидетельствуют околонулевые процентные ставки ФРС. В свою очередь, без расширения рынка не может происходить и процесс углубления разделения труда, который обеспечивает технологическое развитие и рост производительности.

В то же время можно видеть, что ФРС, де-факто кредитор последней инстанции для всей мировой экономики, несмотря на все декларируемые поползновения к поднятию процентных ставок, все же не решается их поднимать, всякий раз говоря о том, что «экономика еще недостаточно окрепла». Это также вполне объяснимо с точки зрения описанной модели. Дело в том, что, устанавливая процентные ставки, ФРС задает норму прибыли в мировой экономике — ведь нет никакого смысла вкладывать деньги в бизнес, если прибыль будет меньше, чем если просто купить на них облигации или положить их на депозит в банке. Но в условиях, когда рынок уже достиг пределов, которые могут поддерживаться текущим объемом эмиссии, такое «искусственное» поднятие нормы прибыли способно привести лишь к сжатию рынка. Для того, чтобы норма прибыли выросла «естественным» образом, необходимо увеличение расходов правительства США, а сама по себе политика ФРС тут бессильна.

При этом важно понимать, что на сегодняшний день естественные границы расширения глобального рынка еще далеко не достигнуты — из семи миллиардов живущих на Земле людей в глобальном рынке сейчас участвуют от силы три миллиарда. Колоссальное количество людей (например, в Африке, Индии, западных провинциях Китая, странах Юго-восточной Азии) по сей день живет в рамках экономики натурального хозяйства, и их быт мало чем отличается от того, как жили их предки сотни лет назад. Поэтому для того, чтобы обеспечить дальнейший рост мировой экономики, нужно лишь «открутить кран» эмиссии доллара посильнее и увеличить за счет этого государственные расходы США. Тогда прибыли коммерческих структур вновь вырастут, и они вновь начнут инвестировать в реальную экономику, вовлекая в глобальный рынок людей, которые до сих пор не были в него вовлечены. За счет этого рынок вновь начнет расширяться, тем самым позволяя углублять разделение труда и наращивать производительность.

Тем не менее главный вопрос здесь состоит в том, почему США до сих пор не приняли меры, необходимые для возобновления роста мировой экономики — ведь сегодня все возможности для этого у них есть. Как гласит расхожее выражение, «не стоит пытаться объяснить злым умыслом то, что можно объяснить обыкновенной глупостью». Но в данном случае я не могу согласиться с этим тезисом.

Разумеется, в общедоступных учебниках по экономике нет ничего подобного предлагаемым здесь мерам, и описания механизмов, рассматриваемых в данной статье, там тоже нет — ведь все это лежит за рамками общепринятой сегодня экономической теории. Поэтому можно было бы допустить, что власти США просто не знают, что «так можно». Но в то же время для меня вполне очевидно, что власти США и не руководствуются общепринятой теорией в своей экономической политике — достаточно взглянуть на то, насколько быстрыми, масштабными и целенаправленными были антикризисные меры, предпринятые правительством и денежными властями США в 2008 году. Причем эти меры абсолютно не вписывались ни в какие общепринятые теории — антикризисную политику тогдашнего председателя ФРС США Бена Бернанке даже в СМИ не раз называли «нетрадиционной».

Таким образом, вряд ли стоит сомневаться в том, что власти США понимают, как на самом деле работают экономические инструменты, находящиеся у них в руках. Реальные же мотивы, стоящие за действиями экономических властей США, на мой взгляд, стоит искать в политической плоскости, но этот анализ уже выходит за рамки данной статьи.

Заключение

В этой статье я привел лишь упрощенное описание базовых экономических механизмов, движущих развитием рынка. При этом важно понимать, что данные механизмы действуют отнюдь не в вакууме, а лишь в рамках определенной структуры социальных институтов, сложившейся в мире на данный момент. Нетрудно заметить, что сегодня ключевыми институтами, определяющими экономическую жизнь, являются государства, мировая финансовая система и корпорации, но в этой статье я рассказал лишь об их «техническом» влиянии на современную экономику. Для того же, чтобы понять глубинные принципы, движущие развитием экономики в долгосрочной перспективе, в первую очередь важно понимать историю формирования этих институтов.

Более развернутый исторический анализ, результаты которого я опубликовал в своей книге «В погоне за прибылью», показывает, что экономическая система на протяжении всей своей истории являлась продуктом политических процессов, и будущее ее также будет определяться, прежде всего, в политической плоскости. Причем не стоит думать, что речь идет лишь о политических процессах на государственном уровне — внешняя и внутренняя политика корпораций сегодня также оказывает весьма значительное влияние на экономику. Именно поэтому, на мой взгляд, первоочередным объектом исследования сегодня должны стать не экономические процессы, описываемые математическими закономерностями, а политические процессы, движимые законами истории — только так мы сможем обрести практическое понимание, необходимое для осознанного управления экономической жизнью как на уровне отдельных фирм, так и на уровне всего рынка в целом.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s